Собственноручный рисунок Н.В. Гоголя к последней сцене "Ревизора"РевизорВечера на хуторе близ Диканьки. Н.В. ГогольНиколай Васильевич Гоголь - великий русский писатель! Статьи и произведения!

 НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ

А. Воронский. Гоголь.

В Петербурге.

В ПЕТЕРБУРГЕ

Спасаясь от нежинского и миргородского "самодовольствия", от мертвого безмолвия, от скуки и тоски, страшась безвестности и ничтожества, Гоголь отправился в столицу. Там он надеялся найти более живую среду. Когда читаешь письма юноши Гоголя и следишь, с каким нетерпением стремился он в Петербург, закрадываются невольные опасения, не потерпит ли он крушений в своих ожиданиях. Так и случилось. По призде Гоголь писал матери:

"На меня напала хандра или другое подобное, и я уже около недели сижу, поджавши руки и ничего не делаю. Не от неудач ли это, которые меня совершенно оравноддушили ко всему". (1929 год, 3 января.)

Неудачны были прежде всего посещения влиятельных ллиц с рекомендательными письмами от Трощинского. Один из них, Кутузов, болел, принял искателя мест радушно, но ничего для него не сделал. Не помогли так же по разным причинам письма и к другим сановникам. Приходилось ожидать в холодной комнате, беречь каждую минуту, искать новых связей, недоедать. И по внешнему своему виду Петербург не оправдывал ожиданий Гоголя.

"Скажу еще, что Петербург мне показался вовсе не таким, как я думал. Я его воображал гораздо красивее, великолепнее, и слухи, которые рраспускали другие о нем, также лживы... Жизнь в столице очень дорогая, приходится жить как в пустыне и даже отказывать себе в лучшем удовольствии - в театре".

Мечтания о государственной службе тоже потерпели крушение: трудно было найти место, к тому же, общественная польза от службы, как стало обнаруживаться , являлась все более и более сомнительной.

Отрицательные черты петербургской жизни и казенной службы Гоголь подметил очень язвительно и умно.

"Каждая столица, - писал он матери, - вообще характеризуется своим народом, набрасывающим на него печать национальности; на Петербурге же нет никакого характера: иностранцы, которые поселились сюда, обжились и вовсе не похожи на иностранцев; а русские, в свою очередь, объиностранились, и сделались ни тем, ни другим. Тишина в нем необыкновенная, никакой дух не блестит в народе, все служащие да должностные, все толкуют о своих департаментах да коллегиях, все подавлено, все погрязло в бездельных, ничтожных трудах, бесплодно издерживается жизнь их. Забавна очень встреча с ними на проспектах, тротуарах: они до того бывают заняты мыслями, что поровнявшись с кем-нибудь из них, слышишь, как он браниться и разговаривает сам с собой; иной приправляет телодвижениями размашками рук". (1829 год, 30 апреля.) В этих замечаниях уже сказывается будущий Гоголь. Он верно вхватил существо николаевской столицы: гробовую тишину, подавленность, бюрократизм, призрачность.

Мысль о государственной службе не была все же оставлена, но пришлось думать не об общественной пользе, а об окладах, чинах, о преимуществах. Гоголь ищет выгодное место и одновременно все сильней обращается к литературным занятиям. В пиьсмах он просит мать и родных сообщать ему сведения об обычаях, о нравах на родине. Ему нужны разные бытовые подробности.

"Я ожидаю от вас описания наряда сельского дьячка, от верхнего платья до самых сапогов, с поименованием, как все это называется... равным образом названия платья, носимого нашими крестьянскими девками, до последней ленты". (1829 год, 30 апреля.)

Гоголю надо знать о колядках, Об Иване Купале, о русалках, о духах, о домовых, о карточных играх, о поверьях. Он просит выслать комедии отца: "Овца-собака", и "Роман и Параська".

Нужда, между тем, по пятам преследует безвестного литератора. Приходится опять обращаться с просьбами к матери.

"Мне предлагают место с 100 рублей жалования в год. Но за цену ли, едва могущую выкупить годовой наем квартиры и стола, мне должно продать свое здоровье и драгоценное время? И на совершенные пустяки, - на что это похоже? В день иметь свободного времени не более как два часа, а прочее все время не отходить от стола и переписывать старые бредни и глупости господ столоначальников и проч... Я принужден снова просить вас, добрая, великодушная моя маменька, вспомоществования..." (1829 год, 22 мая.)

Почтительности к чиновному Петербургу у Гоголя не наблдается. Политически покорный николаевским порядкам, он для выражения своих отношений к тогдашнему быту находил вполне верные и беспощадные слова. Вскоре Гоголю удалось поместить в номере 12 "Сына отечества" без подписи стихотворения "Италия". В этой первой своей печальной вещи, чрезмерно чувствительной, с наивными и неуклюжими рифмами, Гоголь "роскошную страну", где "шумит задумчиво волна и берега чудесные целует", противополагает низкому миру холодной суеты.

Меня влечет и жжет твое дыханье,

Я - в небесах весь звук и трепетарье.

Вот когда еще чувствовал он любовь к Италии и тяготение к ней.

Между прочим, Гогль едва только приехал в столицу, попытался увидеться с Пушкиным. Анненков со слов самого Гоголя рассказывает, как он отправился к поэту:

"Чем ближе подходил он к квартире Пушкина, тем более овладевала им робость и накнец у самых дверей квартиры развилась до того, что он убежал в кондитерскую и потребовал рюмку ликера. Подкрепленный им, он снова возвратился на приступ, смело позвонил и н вопрос свой: "дома ли хозяин?", услыхал ответ слуги: "почивают!".. Было уже поздно на дворе. Гоголь с великим участием спросил: "верно, всю ночь работал?" "Как-же, работал, - отвечал слуга, - в картишки играл".

Другое литературное произведение, с каким Гоголь выступил в печати, была идиллия в картинах "Ганц Кюхельгартен". Гоголь выпустил ее, подписавшись Аловым. Трудно сказать с уверенностью, относится ли идиллия к 1827 году, как пометил ее сам Гоголь, или она была написана им в Петербурге, что тоже вполне возможно, так как в ней отразились некоторые настроения, схожие с теми, какие пережил Гоголь в столице.

Гоголь издал идиллию за свой счет и прибегнул к мистификации, сопроводив ее предисловием, будто бы от издателя, решившего "споспешествовать" ознакомлению читателя "с созданием юного таланта".

Действие "Ганса Кюхельгартена" происходит в Германии, которую Гоголь ни разу не видел. В укромной сельской местности мирно доживает свой век благочестивый пастор, с благонравной и верной женой Гертрудой. Благочествый пастор стал таким только на старости лет, ак раньше, - по его признаниеям, - испытал бурную молодость: "Мне лютые дела не новость, но дьявола отрекся я".

У пастора - дочь Луиза, разумеется, дивное создание. По соседству, разумеется, юноша Ганс, нежный мечтатель, не прозревший "никакий горьких дел", не ведавший "земных, губительных страстей". Понятно, Луиза и Ганс самозабвенно любят друг друга. Их ожидает простая, неомраченная жизнь.

Но тут обнаруживаются горестные препятствия. Ганцуем овладевает "тайная пучаль". Его влекут "райский места", прошлое, мир греков, между тем, как соверменный мир "и бледен, и сир, и расквадрачен он на мили". О расквадраченности мира Гоголем потом будет говорено много и упорно, а в "Переписке" мысль сделает одной из самых основноых.

Мечта ничтожна, но упоительна.

Скажите, кто рассудку верен?

Чья против зол душа тверда?

Кто вечно тот же завсегда?

В несчастьи кто не суеверен?

Кто крепкой не бледнел душой

Перед ничтожною мечтой?

Влекомый мечтой Ганц покидает родные края, Луизу, ведет скитальческую жизнь, посещает Афины. Некогда там кипел и волновался "торжественный народ", вились легкие туники, были плющом повиты вакхаические девы. Теперь древности Афин печальны: ислевшие могилы, обломки холодного мрамора, расщепленный карниз упал в заглохшие окопы. Ганц совершает "дальний путь", нигде не находя утешения. Измученный, он "зло смеется над сосбой". Он осуждает себя, что безрассудно кинулся людям в объятия:

Как гробы холодны они,

Как тварь презреннейшая, низки;

Корысть и почести одни

Им лишь и дороги и близки.

Познав горечь одинокого скитальничества и людскую корыстность, Ганц возвращается благополучно на родину, женится на Луизе, готовый зажить скромной жизнью и "шуму света не внимать".

В идиллии трудно узнать будущего Гоголя: нет и в помине гоголевского смеха, стихи неуклюжи, беспомощны, содержание отвлеченно; вся поэма носит ученический характер подражания немецким романтикам, Жуковскому, Пушкину. Пастор, Луиза, Ганц очерчены вяло. Упоминания о людской корысти неопределенны, но уже налицо.

Однако картины моря, которого Гоголь тоже ни раду не видал, полей, домашнего уюта, местами удачны. Еще любопытнее то двойное бытие, в котором живет Ганц: мир мечты и мир живой действительности. Живая действительность в конце концеов побеждает мечту: горячий и светлый, как янтарь, кофе в доме пастора, черешневый его чубук, дым, уходящий кольцами, веселые жаворонки, волны по золотогму хлебу, зеленые морские воды в огнецветных брызгах - осязательные высокопарных и бледных мечтаний об Афинах. "Райские места" расплываются в сизых туманах, уступая место простым, но живым впечатлениям бытия.

"Райские места", мир мечты подобны сновидениям Луизы. Они - болезненны, они непорочны. Луизе, тоскующей по Ганцу, снится в небе что-то ищут два косматых рыцаря в чеканных латах. Рыцари вступают в бой... Появляется воздушный дворец; на серебрянном ковре чудный дух летит в огне". Дух лицезрит фею, настигает ее: "обнялись, слилися с тьмой...".

Выплывает из вод дева: "и роскошная нога стелет брызги в два ряда...".

Встает в белом саване мертвец...

И под ним великий конь,

Необъятный, весь белеет,

И все более растет,

Скоро небо обоймет,

И покойники с покою,

Страшной тянутся толпою...

И русалку, и мертвецов, и великого коня, и косматого рыцаря читатель встретит в позднейших произведениях поэта; там они сделаются более реальными; покуда же мир видений, мечтаний побежден живой сущностью.

Мечты, ночные видения обнаружили свое ничтожество. Светлый взор Ганца блещет веселием, сердце вкушает наслаждения с Луизой. Дьявол тоски, скитальчества посрамлен. Не все, однако, тут благополучно:

И вас, коварные мечты,

Боготворить уж он не станет,

Земной поклонник красоты.

Но что ж опять его туманит?

(Как непонятен человек!)

Прощаясь сними он навек,

Как бы по старом друге верном,

Грустит в забвении усердном.

Обнаруживается, что коварные мечты и ночные видения все еще манят к себе, несмотря на свое крушение.

В "Ганце" - два мира, причем и тот и другой существуют независимо друг от друга, не сливась и не соприкасаясь. Отметим еще, что Гоголь созерцает жизнь как бы в некоем отдалении, со стороны, не ощущая ее в подробностях. Отсюда, очевидно, и посредственность "Ганца".

Начало было не из удачных. "Идиллия" успеха не имела. "Северная Пчела", отметив, что у сочинителя заметно воображение и способность писать хорошие стихи, заявила: что в "Ганце" иного несообразностей, "картины часто чудовищны" и "свет ничего бы не потерял, когда сия первая попытка юного таланта залежалась бы под спудом. "Московский телеграф" отозвался об идиллии тоже совершенно пренебрежительно. Гоголь поспешно отобрал в нижных лавках "Ганца", сжег книгу, в чем ему помогал его слуга. До конца своих дней, даже от самых близких Гоголь скрывал, что он является автором идиллии.

В августе 1829 года Гоголь неожиданно уезжает за границу в Любек при странных обстоятельствах. От матери он получил деньги для внесения в опекунский совет, но в совет он их не внес, а отправился путешествовать; матери же в объяснение своего поступка описал романтическую историю.

"Кто бы мог ожидать от меня подобной слабост? " - оправдывался он перед ней. "Но я видел е... Нет, не назову ее, она слишком высока для всякого, не только для меня. Я бы назвал ее ангелом, но это выражение - не кстати для нее. Это бежество, но облаченное слегка в человеческие страсти. - Лицо, которого поразхительное блистание в одно мгновение печатлеется в серце; глаза, быстро пронизывающие душу; но их сияния, жгучено, проходящего насквозь всего, не вынесет ни один из человеко... Адская тоска, с возможными муками, кипела в груди моей. О, какое жестокое состояние!... Мне кажется, если грешникам уготован ад, то он не так мучителен... С ужасом осмотрелся и разгялдел я свое ужасное состояние... Я увидел, что мне нужно бежать от самого себя, если я хотел сохранить жизнь, водворить хотя тень покоя в истерзанную душу... (1829 год, 24 июля.)

Друзья и знакомые Гоголя, знавшие близко его в то время, утверждают, что никакой романической истории у него не было. Высокопарные и ходульные выражения не возбуждают и вправду доверия. По поводу их уместно вспомнить, что Гоголь позднее писал о Байрон6е: "Он слишком жарок, слишком много говорит о любви и почти всегда и исступлением. Это что-то подозрительно".

Почему все-таки Гоголь столь поспешно выехал за границу, почти бежал? В то же самом письме, где он изобразил себя жертвой необузданного любовгого увлечения, есть строки, объясняющие более убедительно это бегство.

"Я осмелился откинуть... божественные помыслы и пресмыкаться в столице здешней между сими служащими, издерживающими жизнь так бесплодно. Пресмыкаться другое дело там, где каждая минута не утрачивается даром, где каждая минута - богатый запас опытов и знаний; но изжить там век, где не представляется совершенно ничего, где все лета, проведенные в ничтожных занятиях, будут тяжелым упреком звучать душе, - это убийственно! Что за счастье дослужиться в пятьдесят лет до какого-нибудь статского советника, пользоваться жилованием, едва достающим себя содержать прилично и не иметь силы принести на копейку добра человечеству?... Несмотря на это все, я решился, в угодность вам больше, служить здесь во что бы то ни стало; но богу не было этого угодно. Везде совершенно я встречал одни неудачи... Люди, совершенно наспособные, без всякой протекциии, легко получали то, чего я, с помощью своих покровителей, не мог достигнуть...".

Гоголь бежал из Миргорода, Нежина, Васильевки в столицу от себялюбивых "существователей", от "ничтожных занятий" и от бесплодной жизни. Но в столице он встретил тех же существователей и теже ничтожные занятия.

Его преследовали неудачи. Места не выходило. Он видел, как его обходили и обгоняли. "Ганца" пришлось сжечь. Не лучше ли скрыться "в землю чужую", "воспитать свои страсти в тишине, в уединении, в шуме вечного труда и деятельности?"

Гоголь бежит за границу и чтобы сделать для матери понятнее эту свою поездку, сочиняет романическую историю.

Он бежал также и от себя. "Это училище (заграница - А. В.) непременно образует меня, я имею дурной характер и избалованный нрав; лень и безжизненное здесь пребывание непременно упрочили бы мне их навеки". К тому же в Гоголе рано проснулась страсть к путешествиям.

Восемнадцать лет спустя по поводу первой своей зарубежной поездки он писал:

"Может быть, это было просто то непонятное поэтическое влечение, которое тревожило иногда и Пушкина, - ехать в чужие края, единственно затем, чтобы по выражению его,

Под небом Африки моей

Вздыхать о сумрачной России...

Проект и цель моего путешествия были очень неясны...".

В своих последущих письмах к матери Гоголь путается, выдумывает новые объяснения. По приезде в Любек он сообщает ей, что забыл объявить главную причину поездки; главная причина - болезнь; "теперь хотя и здоров, но у меня высыпала по всему лицу и рукам большая сыпь". Когда же Мария Ивановна решила, что сын ее заболел дурной болезнью и написала ему об этом, Гоголь, страстно и обидчиво разуверяя ее, ответил:"кажется я вам писал про мою грудную болезнь". Ссылаясь на письмо о большой сыпи, выступившей у него, некоторые предполагают, что Гоголь заболел венерической болезнью, ездил за границу лечиться, причем во встречах художника Пискарева ("Невский проспект") с красавицей - проституткой видят отражение некоторых личных событий в жизни Гоголя. Предположение это ничем не подтверждается.

В письме из Петербурга от 2 февраля 1830 года Гоголь дает матери новое объяснение по поводу своей поездки: он уехал за границу, спасаясь от летнего зноя и от столичной духоты. Есть у него и заявление:

"Я не в силах теперь известить вас о главных причинах, скопившихся, которые, может быть, оправдали меня, хотя в некотором отношении. Чувства мои переполнены; я не могу перевести дыхания". (1829 год, 24 сентября.) В конце концов: мог ли Гоголь пережить такое увлечение, такую страсть, чтобы они заставили его бежать из столицы? Это вообще могло с ним случиться, хотя в данном случае и маловероятно.

Какое впечатление произвело на Гоголя первое зарубежное путешествие?

На пароходе ему не понравились англичане. Далее довольно подробно он описывает вид Любека, дома, чистостоту, девушек-крестьянок в красивых корсетах, лошадей, здоровых, жирных и медлительных, как украинские волы, - кафедральную церковь, прекрасный климат, учтивость жителей. Но все это внешнее. Гоголь ничего не сообщает ни об общественно-бытовой, ни о политической, ни о культурной жизни Запада. Письма его вполне ординарны, похожи на те, которые писали "наши за границей", миргородские, сорочинские и диканьские грамотные обыватели. Гоголь и сам признается, что заграница не произвела на него заметного впечатления.

"Признаюсь, все это еще как будто скользит ко мне и пролетает мимо, не приковывая ни к чему моего безжизненного внимания. Сначала за год пред сим, думал я: каковы-то будут первые впечатления при взгляде на совершенно новое, совершенно бывшее чуждым доселе для меня, на другие нравы других людей! Как любопытство мое будет разгораться постепенно! Ничего не бывало. Я въехал так, как бы в давно знакомую деревню, которую привык видеть часто. Никакого особенного волнения не испытал я". (Любек, 1829 год, 13 августа.)

"Безжизненное внимание" Гоголь впоследствии обычно испытывал, когда его начинали мучить болезненные приступы меланхолии. Часто от них он спасался дорогой. Может быть и теперь он бежал за границу в один из таких моментов, причем почва была подготовлена разочарованием в столице и неудачами.

За рубежом Гоголь пробыл недолго: в конце сентября он уже возвратился в Петербург со множеством безделушек, мелких и красивых вещей. Этот гибперболист вообще очень любил миниатюрные вещи, особенно - миниатюрно-изданные книги. В Петербурге Гоголь жил вместе с Прокоповичем. Прокопович думал, что его приятель странствует нивесть в каких землях. Как же был он удивлен, когда, возвращаясь вечером, встретил слугу Гоголя Якима и узнал, что дома есть гости. "Прокопович вошел в квартиру: Гоголь сидел, облакотясь на стол и закрыв лицо руками" (Кулиш.)

По возвращении в Петербург Гоголь пытался устроиться в театре, но на предварительных испытаниях, по отзывам, не обнаружил дарований. Настроение у него подавленное. Он пишет матери: "Что-то скажет нам новый 30-й год? Какое-то шумное волнение заметно в начале его. Но холодно и безжизненно встретил я его". (1830 год, 1 января.)

Нужда в деньгах. Растрату покрыл А. А. Трощинский, генерал, племянник магната и министра Трощинского; у него же Гоголь занял сто пятьдесят рублей "на обмундировку". Матери он подробно описывает, сколько ему нужно в месяц, чтобы содержаться: в месяц нужно не менее ста рублей; это при всей бережливости, доказательством чего служит его ветхое платье.

Гоголь-существователь порою сильно дает знать о себе. Он просит, например, прислать ему вещи-антики: " Я хочу прислужиться этим одному вельможе, страстному любителю отечественных древностей, от которого зависит улучшение моей участи". (1830 год, 2 февраля.)

Откровенно, до какого-то наивного цинизма.

Есть в переписке и худшие места:

"Вы говорите, почтеннейшая маменька, что многие приехавшие в Петербург, сначала не имевшие ничего, жившие одним жалованием, приобрели себе впоследствии довольно значительное состояние единственно стараниями и прилежанием по службе... не те времена. Тогда, особливо в царствование блаженной памяти Екатерины и Павла, губернские правления, казенные палаты были самые наживные места. Теперь взятки, господ служащих в них гораздо ограничены; если же и случаются какие-нибудь, то слишком незначительны". (1830 год, 3 июня.)

Отвечая на вопрос, как скорее выслужиться, Гоголь пишет: надо иметь ум, железную волю и терпениие; служащий "должен не упускать из виду малейшего обстоятельства".

Рассуждения вполне в духе героев "Ревизора".

Мария Ивановна приступила к перестройке дома в Васильевке. Гоголь входит в самые мелкие подробности перестройки, рассматривает планы, советует, как дешевле и лучше сделать.

По словам Булгарина, в конце 1829 года или в начале 1830 года к нему явился молодой человек со стихами, в которых он, Булгарин, непомерно восхвалялся и ставился наряду с Вальтер-Скотом. Молодой человек рассказал, что он ищет службы и покровителей. Молодой человек был Гоголь. Булгарин походатайствовал за Гоголя перед управляющим Третьим отделением, тогдашним Жандарским управлением и охранкой. Управляющий Фон-фук представил Гоголю в канцелярии место.

Гоголь не побрезговал учреждением, к которому лучшие люди его времени, в том числе и Пушкин, относились с гадливостью и омерзением. Правда, молодой искатель мест явился в Третье отделение только за получением жалования и скоро ушел оттуда, но все же это - неразборчивость.

Конечно, Гоголь хорошо знал, куда он идет и кому он посвящал хвалебные вирши.

В апреле 1830 года Гоголь пристраивается на службу в департамент уделов, где скоро прослыл нерадивым чиновником, хотя сам он сообщал, что служба у него идет хорошо.

Повсюду ищет он покровительства. Он пишет матери:

"Не будете ли видеться с Шамшевскими? Они хорошо знакомы с Панаевым и ведут с ним переписку. В таком случае не мешало бы, если бы они упомянули бы и обо мне. Это, я думаю, ускорило бы мне прибавку жалования". (1830 год, 29 сентября.)

Жил в это время Гоголь на пятом этаже, в убогой обстановке. Приходилось много бегать: "Нельзя надивиться, - как здесь приучаешься ходить". Время проводил благонамеренно: "В девять часов утра отправляюсь я каждый день в свою должность и пробываю там до трех часов; в половине четвертого я обедаю; после обеда в пять часов отправляюсь я в класс, в Академию художеств, где занимаюсь живописью... В классе, который посещаю я три раза в неделю, просиживаю два часа; в семь часов прихожу домой, иду к кому-нибудь из знакомых на вечер, которых у меня таки не мало. Верите ли, что одних однокорытников моих из Нежина до двадцати пяти человек... Три раза в неделю отправляюсь я к людям семейным, у которых пью чай и провожу вечер. С девяти часов вечера я начинаю свою прогулку, или бываю на общем гулянье, или сам отправляюсь на разные дачи... прихожу домой часов в двенадцать и в час..." (Письмо к матери 1830 год, 3 июня.)

Наряду с таким житьем-бытьем Гоголь продолжает собирать материалы, расспрашивать родных про старину, обо всем этом ему надо знать "с подробнейшей подробностью". "Все это имеет для меня цену. В столице нельзя пропасть с голоду имеющему хоть скудный от бога талант".

В "Отечественных записках" 1830 года в февральской книжке появляется его рассказ "Басаврюк, или вечер накануне Ивана Купала" без имени автора, настолько переделанный издателем Свиньиным, что позже Гоголь в предисловии к "Вечерам" написал о барышниках, которые выманывают рукописи и печатают затем такое, что рассказчики совсем не узнают в напечатанном своих рассказов.

"Северные Цветы" помещают отрывок Гоголя из исторического романа за подписью ОООО. В январе 1831 года "Литературная газета" принимает главу его из повести "Учитель" (Подписано А. Глечик) и в N 4 статью "Женщина" за настоящей подписью.

В марте 1831 года Гоголь, предварительно уволившись из департамента уделов, поступает с помощью Плетнева учителем истории в Патриотический институт с жалованием 400 рублей в год. В переписке он жалуется на "геммороиды".

У Логиновых Гоголь делается наставником детей. Ученик М. Логинов вспоминает: "у Гоголя была заметна склонность к новаторству. Он не позволял употреблять шаблонных выражений, вводил в преподавание много смешного, анектотического. Оставляя большие пробелы, он умел манить ученика вперед" (Кулиш.)

Жилось Гоголю все еще нелегко. Сологуб рассказывает, что летом 1831 года на вакациях в Павловске от бабушки он услышал о "каком-то студенте", который "пописывал", у тетки его - Васильчиковой - он был наставником детей. На даче у этой бабушки в обществе приживалок худощавый студент, бедно одетый, в присутствии Соллогуба читал свою рукопись. Чтение было замечательное. "Какой-то студент" оказался Гоголем, а читал он про украинскую ночь. У Васильчиковой было пятеро детей. Один из сыновей родился идиотом. Гоголь был его наставником; приходилось раз по двадцать твердить: "Вот это, Васенька, барашек - бе...е...е...., а вот это корова - му...у...му..., а вот это собачка - гау... ау...ау...". "Признаюсь - заключает свой рассказ Соллогуб, - мне грустно было глядеть на подобную сцену, на такую жалкую долю человека, принужденного из-за куска хлеба согласиться на подобное занятие". ("Воспоминания".)

Круг знакомств Гоголя понемногу все же расширяется и делается разнообразным. Молодой поэт отличался настойчивостью и умел проникнуть, куда хотел. У Плетнева Гоголь встречается с Пушкиным. Его принимает сановный Жуковский. Его уже знают среди литераторов.

"Вечера на хуторе близ Диканьки", как издание пасечника Рудого Панько, получают цензурное разрешение и печатаются. Не без самохвальства Гоголь пишет матери:

"Письма адресуйте ко мне на имя Пушкина, в Царское село".

Между тем, в столице свирепствует холера. Гоголь подробно описывает матери, как от нее лечат. В письме Пушкину он жалуется: "В Петербурге скучно до нестерпимости. Холера всех поразогнала во все стороны, и знакомым нужен целый месяц антракта, чтобы встретится между собой". (1831 год, 21 августа.)

На скуку он жалуется и Жуковскому. Одно утешение - русская литература:

"Что-то будет далее? Мне, кажется, что теперь воздвигается огромное здание чисто-русской поэзии. Страшные граниты положены в фундамент, и те же самые зодчие выведут стены, и купол, на славу векам! Да поклоняются потомки и да имут место, где возносить умиленные молитвы свои". ( 1831 год, 10 сентября.) Пророческие слова, не лишенные, однако, расчетливой лести. Вообще в письмах Гоголя к известным людям, или к людям с положением, много грубого заискивания.

Лето Гоголь провел в Павловске и в Царском селе... "Почти каждый вечер собирались мы: Жуковский, Пушкин и я", - с гордостью пишет он А. Данилевскому.

В сентябре 1831 года выходит из печати первая часть "Вечеров на хуторе близ Диканьки".

Посылая книгу матери, Гоголь говорит, что она есть плод отдохновения и досужных часов. "Она понравилась всем, начиная от государыни". Он надеется скоро помогать родным.

К этому же времени относится его знакомство с Анненковым, вдумчивым и наблюдательным критиком, и впоследствии автором превосходных воспоминаний о Гоголе. Между прочим, Анненков писал о Николае Васильевиче тех лет:

"Он был весь обращен лицом к будущему, к расчищению себе путей во все направления, движимый потребностью развивать все силы свои, богатство которых невольно сознавал в себе. Необычайная житейская опытность, приобретенная размышлениями о людях, высказывалась на каждом шагу. Он исчерпывал людей так свободно и легко, как другие живут с ними. Не довольствуясь ограниченным кругом ближайших знакомых, он смело вступал во все круги... Он сводил до себя лица, стоявшие, казалось, вне обычной сферы его деятельности, и зорко открывал в них те нити, которыми мог привязать к себе. Искусство подчинять себе чужие воли изощрялись вместе с навыком в деле, и мало-по-малу приобреталось не менее важное искусство направлять обстоятельства так, что они переставали быть препонами и помехами, а обращались в покровителей и поборников человека.

Степенный, всегда серьезный Яким состоял тогда в должности его камердинера. Гоголь обращался с ним совершенно патриархально, говоря ему иногда: "Я тебе рожу побью", - что не мешало Якиму постоянно грубить хозяину...

Сохраняя практический оттенок во всех обстоятельствах жизни, Гоголь простер свою предусмотрительность до того, что раз, отъезжая по делам в Москву, сам расчертил пол своей квартиры на клетки, купил красок и, спасая Якима от вредной прздности, заставил его изобразить довольно затейливый паркет на полу во время своего отсутствия"*.


/* П. В. Анненков. "Литературные воспоминания". Изд. "Академия", 1928, стр. 48, 55.

О практическом направлении таланта Гоголя, соединенном с нежной деликатностью души, писал и Кулиш (I т., стр. 100.) Шенрок тоже отмечает: "Несомненно, что Гоголь - практический человек сильно отличался от Гоголя-идеалиста". (II т., стр. 36.) Но при своей несомненной практичности Гоголь вместе с тем сплошь и рядом обнаруживал и крайнюю беспомощность в житейских делах.

"Патриархальные отношения к Якиму не ограничивались только угрозами побить. Гоголь и бивал своего крепостного слугу. По возвращении из летней поездки в Васильевку, Гоголь жаловался матери: "Яким научился в деревне пьянствовать". Дальше следует приписка: "Я Якима больно..." (1832 год, 22 ноября.) Шенрок из благоговения перед Гоголем опустил главное, что он избил Якима.

Пьянствовал Яким тоже не спроста. Гоголь взял из Васильевки подросток-сестер для обучения в Патриотическолм институте. Чтобы иметь при них свою горничную, Якима женили на крепостной девушке Матрене. Про Якима и Матрену Гоголь сочинил потом веселые куплеты."И с Матреной наш Яким потянулся прямо в Крым".

Все это куда как неприглядно даже и по тому невзыскательному времени!

Анненков расказывает далее о Гоголе:

"Он надевал обыкновенно ярко-пестрый галстучек, взбивал высоко свой завитый кок, облекался в какой-то белый, чрезвычайно короткий и распашной сюртучек, с высокой талией и буфами на плечах, что делало его действительно похожим на петушка".

Получалась помесь Хлестакова с Чичиковым!

"Он необычайно дорожил внешним блеском, обилием и разнообразием красок в предметах, пышными, роскошными очертаниями, эффектом в картинах и природе... Полный звук, ослепительный поэтический образ, мощное, громкое слово, все, исполненное силы и блеска, потрясало до глубины сердца".

Отметив, что Гоголь был не лишен примеси суеверия, Анненков продолжает:

"Он решительно ничего не читал из французской изящной литературы и принялся за Мольера только после строгого выговора, данного Пушкиным за небрежение к этому писателю. Также мало знал он и Шекспира (Гете и вообще немецкая литература почти не существовали для него)" (стр. 57 - 59.)

...Следом за первой частью вышла и вторая часть "Вечеров". Успех их был необычайный; многие стремились увидеть Гоголя, послушать его мастерское чтение. Он хвалился матери: "мне любо, когда не я ищу, а моего ищут знакомства".

Летом 1832 года, как уже было помянуто, Гоголь гостил в родной Васильевке. В Петербурге он сильно отощал и побледнел. По дороге сделал остановку в Москве, где познакомился с Аксаковым, Погодиным, артистом Щепкиным, сошелся близко с Максимовичем.

По поводу своего первого знакомства с Гоголем С. Т. Аксаков повествует:

"Наружный вид Гоголя был тогда совершенно другой и невыгодный для него: хохол на голове, гладко подстриженные височки, выбритые усы и подбородок, большие и крепко накрахмаленные воротнички придавали совсем особую физиономию его лицу: нам показалось, что в нем было что-то хохлацкое и плутоватое. В платье Гоголя приметна была претензия на щегольство. У меня осталось в памяти, что на нем был пестрый светлый жилет с большой цепочкой... К сожалению, я совершенно не помню моих разговоров с Гоголем, в первое наше свидание: но помню, что я часто заговаривал с ним. Через час он ушел... Константин тоже не помнит своих разговоров с ним... но помнит, что он держал себя неприветливо, небрежно и как-то свысока, чего, разумеется, не было, но могло так показаться. (Почему же "разумеется на было"? - А. В.) Ему не понравились манеры Гоголя, который произвел на всех без исключения невыгодное, несимпатичное впечатление. Через несколько дней, в продолжение которых я уже предупредил Загоскина, что Гоголь хочет с ним познакомится и что я приведу его к нему, явился ко мне довольно рано Николай Васильевич. Я обратился к нему с искренними похвалами его Диканьке: но видно слова мои показались ему обыкновенными комплиментами, и он принял их очень сухо. Вообще в нем было что-то отталкивающее, не допускающее меня до искреннего увлечения и излияния, к которым я способен до излишества. По его просьбе мы скоро пошли пешком к Загоскину. Дорогой он удивил меня тем, что начал жаловаться на свои болезни и сказал даже, что болен неизлечимо. Смотря на него изумленными и недоверчивыми глазами, потому что он казался здоровым, я спросил его: "Да чем же вы больны?" Он отвечал неопределенно и сказал, что причина болезни его находится в кишках.

Дорогой разговор шел о Загоскине. Гоголь хвалил его за веселость, но сказал, что он не то пишет, что следует, особенно для театра. Я легкомысленно выразил, что у нас писать не о чем, что в свете все так однообразно, гладко, прилично и пусто, что

...Даже глупости смешной

В тебе не встретишь, свет пустой.

Но Гоголь посмотрел на меня как-то значительно и сказал, что "это неправда, что комизм кроется везде, что живя посреди него, мы его не видим; но что если художник перенесет его в искусство, на сцену, то мы сами над собой будем валяться со смеху и будем дивиться, что прежде не замечали его". Рассказав далее о скучном и сером поведении Гоголя у Загоскина, которого он навестил еще однажды при другом приезде в Москву, Аксаков отмечает гоголевский юмор:

"В его шутках было очень много оригинальных приемов, выражений, складу и того особенного юмора, который составляет исключительную собственность малороссов; передать их невозможно. Впоследствии, бесчисленными опытами убедился я, что повторение гоголевских слов, от которых слушатели валялись со смеху, когда он сам их произносил - не производило ни малейшего эффекта, когда говорил их я или кто-нибудь другой"*.


/* Собрание соч. С. П. Аксакова, т. IV, изд. "Просвещение", История моего знакомства с Гоголем, стр. 348 - 352.

В своих письмах, да и во многих воспоминаниях Гоголь встает сплошь и рядом как заурядный миргородский и нежинский "существователь". Но он был также и художник - творец, человек, глубоко переживший все низкое, нелепое, глупое и жалкое. В "Вечерах на хуторе" мы видим победу художника - творца над своей посредственной практичностью и неразборчивым приспособлением к обстоятельствам.

© 2006 Сайт посвящён творчеству Н.В. Гоголя
Rambler's Top100